Джон Шемякин - Дикий барин в домашних условиях (сборник). Джон Шемякин - Дикий барин (сборник) … и другие звери

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Джон Александрович Шемякин
Дикий барин в диком поле

© Д. Шемякин, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Житейския истории

Лыжи

Носился на лыжах, собирая на склонах кровавую жатву.

Мне бы санки шипастые, меж шипов проволочка чтоб стальная, булатные полозья в хищном узоре, а спереди саночек-разрезалочек рогатый череп пусть скалится на трезубце. В руку бы мне косу, в другую же кистенёк. Я бы тогда человек на пять больше уделал на спуске.

А раньше я на лыжах ходить, спускаться, бегать и пр. не любил. Мне государство выдавало лыжи бесплатно. В моём лесостепном историческом техникуме, например. Исторический техникум надеялся, что лыжные кроссы укрепят мою мужественность, подготовят меня к защите родного края или, напротив, защите трудящихся края чужого.

В школе наш класс учили бросаться в самоубийственные штыковые атаки, метать гранаты, отличать по запаху отравляющие газы, по цвету-яркости – атомный взрыв от водородного, по звуку – работу танковых моторов «Леопарда» от «Т-60».

Во дворе нас учили допрашивать, вешать и расстреливать пленных. На улицах – диагностировать переломы и вправлять выбитые челюсти. Дома – копить сухари, крупы, спирт, лекарства, сахар. В очередях приучали к терпению у комендатур и пунктов эвакуации. В гостях – нажираться на грядущую зимовку, сгребая недоеденное в карманы и шапки. В кино и банях случались облавы. В театре «Оптимистическая трагедия», а там – «кто ещё хочет попробовать комиссарского тела?», анархист Сиплый и не то чтобы хеппи-энд.

А тут ещё и лыжные кроссы!

Я считал, что вполне уже годен к нестроевой службе при обозе наступающих на развалины Парижа краснознамённых гусеничных армад. Учил языки, хотел в трофейную команду. На лыжах не хотел, а это оценки, выговоры и презрение сизоносого доцента кафедры физвоспитания.

Поэтому я что? Поэтому я лыжи ломал. Ломал я их в лесу, наедине с природой, колошматя по пню.

Три раза государство выдавало мне лыжи с ещё теплыми от чужих ног ботинками. Что тоже являлось своего рода подготовкой к грядущему неизбежному. И все три раза я случайно ломал лыжи о пень.

А на четвёртый раз за мной, используя мою невнимательность, доверчивость к лесу и, прямо скажем, надвигающуюся слепоту, заскользил следить сизоносый физкультурник. Наш, как я его называл, педагог.

И вот зима. Лютая. Я стою перед деревом. Пня не вижу – он весь окончательно в снегу затаился. Поэтому ёлка. Пушистая, красивая, накинувшая на себя белоснежную шубку, немолодая, но стройная. Свежая. И вот я хреначу лыжей по упругим её ветвям. А ёлка-озорница играет со мной, кокетничает. Пружинит, сволочь. Не ломается лыжа.

Надо мной вороньё кружит. Я красный весь, колочу лыжей злобно, хаотично, от меня пар. Я как мужик-середняк, вернувшийся из недоброго города в свою голодную деревню. Злость, тоска и позёмка. Только вороны радуют, орут и машут крыльями. Короче, новый год в колонии усиленного режима, добавленный администрацией колонии к предыдущему сроку.

– И что это мы тут делаем? – слышу вкрадчивый вопрос.

Не оборачиваясь, выпустил лыжу из рук, молча и не мигая обтёр лицо снегом.

«Буду валить физкультурника, – решил, – потом грех замолю, а лес не выдаст, схоронит нашу маленькую педагогическую тайну. К весне ближе я уже буду в Ашхабаде, на стройке, звать меня будут Фирдуз, там граница, копыта, Тегеран, Персидский залив, смена документов и танкер. Поножовщина в трюме с носатыми греками. Далее карьера миллионера-судовладельца, белый смокинг, оперная певица в любовницах, бриллиант в зубе у собаки, яхта из палисандра, опиум, таинственное убийство певицы, собачий зуб с бриллиантом в кармане, Монако, казино, проигрыш, револьвер, осечка, выигрыш, возвращение на родину в костюме образованного раджи. Всё стройно, чётко просчитано, план прекрасен!»

Оборачиваюсь к доценту. А он своей судьбы не знает, думает, что его синий тренировочный костюм с надписью «Спортобщество «Пищевик» 1980» спасёт, обеспечит ему легкое вознесение.

Но глаза-то у него есть. Поэтому он на три шага от меня сразу отошёл. От меня же пар валит, я красный, на щетине снег тает, и запах от ботинок с чужих ног тоже, знаете, не обнадёживает.

– Что я тут делаю? – тихо спрашиваю у отступающего физкультурника. И сразу в крик, тут важно дать мгновенный переход, секундный переход фазы торможения в фазу обострения болезни мозга. – Вы! ВЫ, Сергей Сергеевич! Только! Посмотрите! Ворона на верхушке! Терзает! Терзает!.. – тут пауза, резкое понижение тона, растерянность, боль и на выдохе безнадёжно: – Бельчонка…

– Шемякин, вы идиот?

– Я идиот.

– Отдайте лыжи. Я поставлю вам зачёт. Никому ничего не рассказывайте.

Комсомольские взносы

Однажды, очень и очень давно, декан изловил меня в момент моего возрождения из пепла.

В пепел я превратился, проводив своего друга Серёжу Н-ва в армию.

Рассказывал уже эту бесстыдную историю, прекрасно характеризующую моё разрушительное влияние на все стороны жизни людей, окружающих меня.

Вкратце напомню. Мы с Серёжей жили в одной общежитской комнате. И символизировали собой два полюса одного холодильника «Полюс».

Папа у Серёжи работал директором крупного свинокомплекса. А я жил сам по себе на гречневых и гороховых концентратах.

Завтракал Серёжа двумя ломтями свинятины, которые из-за знания общежитских нравов жарил тут же, у нас в комнате, деликатно задёрнув от меня занавеску. Обедал Серёжа тоже чем-то очень диетическим на основе смальца и копчёностей, ужин я обычно не наблюдал, потому как горбатым шакалёнком бегал по коридорам общежития нумер два, обезумев от гастрономических кошмаров.

В нашей комнате пропахло сытой едой всё: Серёжа, его вещи, мои вещи, подушки, одеяла, учебники, я жратвой тоже пропах насквозь. Омерзительная привычка нюхать пальцы, галлюцинации, бред стали моими постоянными спутниками.

Холодильник свой Серёжа запирал на изящную цепочку с замком, которые ему привезла из свинокомплекса мама. Она при этом привезла ещё пять кило копчёного сала и две банки маринованных с перцем пятачков. Думаю, что в детстве у Серёжи были забавные игрушки, а его детская была красиво убрана поросячьими головками и гирляндами сосисок над кроваткой в форме свинки из натуральной кожи.

Серёжа очень любил эти маринованные пятачки и, похрустывая, закусывал ими водочку, которая, понятное дело, при такой диете его не губила, а делала всё краше и краше. Человек на моих глазах наливался телесной красотой не по дням, а по часам.

Стали приходить к нам повестки из военкоматов. Родина настойчиво звала нас к себе в армию, гостеприимно указывая номер статьи Конституции.

Серёже повестка всё никак не приходила и не приходила. На проводах в рекруты какого-то очередного счастливца Серёжа сказал, что служить вообще не собирается. Сказал негромко, времена были ещё прилично социалистические. Но в глазах у Серёжи стояло безмятежным синим озером понимание жизни.

В ту же ночь я сел за письменный стол, взял пропахшую свининой бумагу, липкую ручку и написал между жирными разводами письмо в «Красную звезду». От имени Серёжи Н-ва. В письме говорилось, в частности, что дед-балтиец и отец-тихоокеанец Сергея с осуждением смотрят на него, до сих пор не служившего, а военком района подполковник Б. Гусев под надуманными предлогами отказывает Сергею в его праве защищать нашу страну. «Под надуманными предлогами» я подчеркнул два раза. Письмо завершалось просьбой направить Серёжу служить на флот, желательно на атомную подводную лодку. Подписал просто: Сергей Н-в. И утречком опустил в почтовый ящик.

Я сам не ожидал, что это письмо опубликуют в «Красной звезде» в рубрике «Навстречу съезду ВЛКСМ».

За Серёжей пришли прямо в лекционный зал. Пришёл сам подполковник Б. Гусев и два капитана.

С большим и понятным волнением я читал письма, которые мне писал друг Серёжа из Североморска. В этих письмах было всё. В тех местах, где описывалась моя судьба в инвалидном кресле на вокзале, я всегда прерывал чтение и замирал.

Через полгода я привык к этим письмам, перестал их хранить у сердца и начал усиленно отжиматься от пола и бегать в загородном парке. Записался в секцию гиревого спорта.

Вот при возвращении с тренировки, на которой я много плакал и просился домой (тм), меня и подловил наш добрый король Дагоберт. Декан наш замечательный. Который меня, в принципе, помнил, как-то распознавал на визуальном уровне, но имени моего запоминать не хотел.

Декан схватил меня за руки и взволнованно произнёс:

– Джеймс! У нас на факультете произошла беда!

Если бы передо мной не стояла самая главная беда на факультете, если бы она не так крепко держала меня за руки, то, возможно, я и не стал бы впоследствии тем, кем стал. А просто вырвался бы и убежал.

Но что-то меня остановило, и две беды факультета разговорились.

– Понимаешь, Джим, – сказал мне декан, – у нашего факультета огромная задолженность по членским взносам. Мы много должны комитету комсомола университета. Студенты не платят свои взносы, понимаешь?! И поэтому образовалась задолженность. Комитету комсомола университета. Студенты не хотят платить, и задолженность получилась, понимаешь, да?!

– Перед комитетом комсомола? Задолженность перед комитетом комсомола организовалась, да? – уточнил я на всякий случай, переминаясь призовым жеребцом и прикидывая, смогу ли выбить головой стекло и скрыться в кустах.

– Да! – ответил неторопливый декан. – Студенты не платят вовремя взносы, и образовалась задолженность.

– Это очень плохо! – честно признал я. – За это по головке не погладят. За задолженность перед комитетом комсомола. В такое время это очень плохо, когда студенты вовремя не платят взносы.

Стекло уже не казалось мне таким уж толстым.

– Ты, Джин, вот что: ты должен нам помочь, да. У Колесниковой, – декан посмотрел в бумажку, – не получается собирать взносы вовремя. Ты должен ей помочь взносы собрать.

Стекло казалось уже совсем тонким и манило.

– Я обязательно помогу! – пообещал я максимально честно.

– Давай сюда зачётку! – внезапно хищно сказал декан. Помог мне её найти и спрятал в свой карман. – Верну, когда… – декан посмотрел в бумажку, – Колесникова скажет, что задолженность перед комитетом комсомола ликвидирована.

«Прекрасно, Джек! – сказал я сам себе. – Прекрасно! Очень удачно всё сложилось. Правда? Главное, секция гиревого спорта очень помогла!»

Через два часа я был вышвырнут из всех возможным общежитских комнат, в которые входил с требованием комсомольской дани. Я орал и бесновался, стучал кулаками в двери, давил на сознательность и простую человеческую жалость.

Может, на других факультетах это бы и сработало. Но на историческом факультете, сами понимаете… Какая жалость, если кругом конспекты по гражданской войне?

Обида была в том, что дело-то пустяшное было: по две копейки с носа в месяц. Но первый сбор украли, вторую сумму как-то потеряли. В третий раз собрали не со всех, и такая карусель несколько месяцев продолжалась. Но не кошмарная сумма корячилась, нет.

С огорчением и болью вернулся в свою конурку.

После ухода Серёжи Н-ва на флот комнатка моя не осиротела. Ко мне подселили отслужившего пограничника Ваню, и жизнь наладилась.

Ваня выпивал. А так как его путь в страну зелёных фей только начинался и весил Ваня около центнера, то алкоголя ему требовалось довольно много.

Недостаток средств Ваня возмещал, работая сторожем в школе, в которую по ночам запускал всех окрестных сластолюбцев и женщин трудной судьбы. Деньги, полученные от сластолюбцев, Ваня аккуратно пропивал, заглушая совесть и расшатывая нервную систему.

У него начали появляться странные идеи и видения. В видениях этих Ваня был страшен. Спал я в такие Ванины периоды, как кашалот: только одной половиной мозга. Вторая половина стояла на страже моего здоровья и жизни. Потом половины мозга менялись местами, происходила смена караула, и к седьмому дню видения начинались уже и у меня.

– У тебя водка есть? – спросил у меня Ваня.

– Водка будет, когда мы с тобой ликвидируем задолженность перед комитетом комсомола! – произнёс я, валясь в постель. – Студенты не платят взносы, понимаешь, Джеймс, а Колесникова не справляется… декан зачётку… песец! – засыпая половиной мозга, обрисовывал я ситуацию.

Я даже не заметил, как Ваня взял обмотанную изолентой монтировку и вышел из комнаты, приставив на место нашу традиционно полуоторванную дверь.

Утром я проснулся уже второй половиной мозга и понял, что стал жертвой какого-то насилия. Иного объяснения тому, что я лежу в постели и весь усыпан, как среднеазиатская невеста, бумажными деньгами, найти мне было трудно.

Ощупал себя всесторонне, посмотрел под кровать, попил воды. Под раковиной обнаружилась коробка из-под обуви, в которой тоже были деньги. Деньги были ещё на полу и даже в сортире. Ощупал себя ещё раз. Отлегло от сердца, не так уж я и свеж был, чтобы за моё потрёпанное житейскими бурями тело платили такие бешеные деньжищи. Тем более что и Ваня спал среди синих и красных бумажек. А он-то просто так не сдался бы.

Собрал Ванятка за ночь адское количество рублей. Нет, не только с историков, он методично прочесал два общежития, заглянул и к юристам, и к филологам. Сначала трезвым собирал, объясняя ситуацию с задолженностью, а потом где-то разговелся и стал просто так входить с монтировкой и уходить уже с купюрами.

«Лет семь, – думал я, разглядывая собранные кучей дензнаки, – как минимум. На зоне надо будет в придурки постараться попасть. В библиотеку или в прачечную, самодеятельность поднимать».

В голове лаяли конвойные собаки и лязгали запоры этапных вагонов.

Отучился ты, Джим, отучился…

Деньги мы с Ваней сдали в комитет комсомола. Я успел написать красивым почерком обращение к М. С. Горбачёву от лица студенчества. В комитете, увидев меня с петицией и причёсанного Ваню с коробкой денег, сначала не поверили глазам.

– Это наш почин! – торжественно произнёс я взволнованным голосом коммунара. – На памятник первым комсомольцам нашей области. И ещё тут задолженность по взносам…

На съезд ВЛКСМ Ваня поехал один. Мою кандидатуру зарубили в комсомольском обкоме.

Прошлое

Проезжал мимо своего первого адреса в Самаре. Снимал в 1986 году комнату у одного странноватого бывшего инженера, женатого на не менее странноватой учительнице рисования.

Инженер был рыбак. Жена лила из гипса фигурки. Вязки чехони, низки воблы, веревки с лещами на все комнаты протянуты. Снасти по углам. Лодка в коридоре. И все это благоухает то так, то эдак среди гипсовых бюстов и каких-то посмертных масок.

Правда, не все маски были посмертные. Два раза хозяйка снимала гипсовые слепки с моего выразительного лица. Не знаю, чего она хотела этим добиться. Но упорно уговаривала продолжить творческие эксперименты с моим увековечиванием.

Одну маску подарила мне. В полном обалдении держал в руках своё гипсовое лицо, тревожно прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Это как скальп свой держать в трясущихся руках под свист прерий.

Повесил слепок на стену.

Снял на следующий день. Отнес в университет и подарил археологу Вашенкину. Тот удачно пристроил мою личину в экспозицию, неожиданно посвященную раскопкам Помпей.

Пока экспозиция действовала, пару раз заходил любоваться на себя. Под моим гипсовым лицом красовалась трафаретная надпись: «Одна из жертв вулкана Везувий. Нумидийский раб».

Пока хозяйка квартиры предавалась со мной творчеству, хозяин приучал меня к поискам правильного опарыша и копке червей. За прослушивание лекций про опарыша мне полагалась поощрительная награда – вобла. А то и две. Плюс я негромко заимствовал из хозяйской коллекции эту питательную и полезную рыбу.

Из воблы я варил суп с пшенкой. Воблой я закусывал воду из-под крана или даже чай. На воблу менял сигареты. Воблой я подманивал к себе доверчивых микрорайонных девушек. Вобла меня кормила, утешала, доставляла телесные удовольствия. А после сдачи зачета по мировой художественной культуре я понял, что вобла меня, в принципе, и учит ещё. Обеспечивает стипендией. Вобла была моей утешительницей.

От омерзительной привычки нюхать пальцы я избавился совсем недавно.

Рядом с домом тянулась, да и сейчас тянется железная дорога. Стальные строчки, сшивающие расползающуюся рыхлость моей страны, как сказал бы на моём месте человек эстетически выверенный. Засыпал я под шум составов, спал под перестук колес и гудки. Просыпаешься, и полное ощущение, что прибыл в новое удивительное место. Может, в Сызрань. Или даже в Рузаевку.

Походкой в ритме «тыдысь-тыдысь» кидаешься к окну. Разводя руками висящую чехонь, прилипаешь к стеклу. А там всё то же самое, что и вчера. Никуда не уехал. Небо. Труба. Сортировочная. Ночью опять куда-то едешь под перестук, ещё немного, ещё чуть – и ты вырвался, а утром – вобла, гипс, зубная паста «Поморин».

Это как с Интернетом, что тут объяснять.

Вышел из машины, прошелся по старым дорожкам. Жизнь, жизнь, куда ты подевалась?

Романтик

Всей своей жизнью наш друг Костя доказывает, что в жизни есть место романтике, любви, нищете и оптимизму.

Собственно говоря, наш друг Костя состоит из всех этих названных качеств.

Прочие проявления жизни волнуют его гораздо меньше. Деньги, карьера, признание благодарного отечества вызывают у Кости снисходительную усмешку всё повидавшего крестоносца.

Мы пытались найти Константину приличную работу с атрибутами: заработной платой, кабинетом и перспективами. Всё закончилось довольно предсказуемо и очень-очень быстро.

В один из зимних вечеров, когда мы с друзьями занимались развивающими настольными играми в карты, дверь распахнулась. В клубах морозного пара стоял Константин в неожиданно каракулевом манто. Лик его был бледен и иконописен.

В чём только ни застигали Константина так называемые «неожиданные тяжелые обстоятельства» в лице мужей-дальнобойщиков, братьев Агакеримовых, Руслана и Аликпера, татуированных сожителей, милиционеров, прибывших по вызову мстительной и глупой соседки… Но в женской шубе на голые эффектные плечи Костю мы имели счастье видеть впервые.

Тем более всем стало горько на душе, потому как, по нашим подсчётам, Костя в это время должен был ишачить программистом в подразделении одного топливного холдинга, куда мы его сообща, не без приключений, засунули.

– Укройте меня, друзья! – с обречённостью молил Костя. – Я люблю и любим, но обстоятельства!..

Вскоре по следу Константина пришли и обстоятельства, забрали шубу своей жены и вразвалку удалились.

Мы все вылезли из-под стола. Я прижимал к разбитому носу кусок занавески. Б-ч держал одной вывихнутой рукой разбитую об стену другую руку. Вадик придерживал пальцем чуть надорванное ухо.

Костя спустился с антресолей и тяжело вздохнул.

Мы решили оставить Константина в покое. Потому как уже устали быть свидетелями волны «необоснованных упрёков и поцелуев рук».

Костя не унывал. Водил к себе в пустой гараж женщин и пользовался их благосклонностью.

Для создания атмосферы Константин зажигал свечу. Тогда женщины понимали, что к чему. И если свеча в гараже зажжена, то любые отговорки бессмысленны.

Это сейчас девушки недоумевают до последнего. Раньше было иначе. Свечой Костя как бы подчёркивал то важное обстоятельство, что если женщина прошла, спотыкаясь на щебёнке, за ним три километра по пустырю под вой собак со стройки, то он это ценит. И сейчас произойдёт волшебство… Как-то так, в общем.

Свеча горела на столе, отражаясь и преломляясь в рядах банок с помидорами и огурцами, выставленными на гаражных полках. В углу стоял велосипед. Женщины начинали надеяться на благополучный исход этого увлекательного приключения и выпускали из рук гаечный ключ, незаметно подобранный в начале гаражного визита.

Отсюда вывод: свеча и помидорные банки по отдельности пошловаты в качестве фона для любви на ватнике, а в сочетании друг с другом – вполне приличны. А нищета ухажёра – настоящий фильтр для подтверждения искренности чувств и кристальности намерений.

Я смотрел на женщин, выбравших романтика Костю, с уважением. Не каждый день увидишь такое чувство вживую.

Хотя иногда закрадывалось подозрение, что докторская колбаса свою роль тоже играла в этом непростом женском выборе. Дам-то Костя подбирал себе своеобразных, не будем лукавить.

Игрушки

Удачно почесался спиной о стенку в турецкой бане.

Стенка показалась мне приятно шершавой. Я и почесался спиной.

Клочья шкуры летели до раздевалки. Не знаю я удержу, вот что скажу.

Вот был у меня в детстве заводной медведь. В спине дырка, в дыре ключ, повернул пять раз – медведь начинает шевелиться, урчать и делать вид, что мёд из бочонка жрёт.

С помощью медведя воспитатели мои, потевшие в три смены в попытках моей социализации и общего одомашнивания, пытались мне внушить систему причинно-следственных связей.

Вот медведь, ключ, уязвимое место на медведе, суй в медвежье уязвимое место ключ, с сопением ключ проворачивай, и медведь тебе выдаст поучительное шоу. Понял?

Конечно, понял! Ведь если от пяти поворотов ключа медведь шевелится, то от десяти, поди, ещё и заговорит! По-моему, логично.

После десяти проворотов со скрипом медведь действительно чуть было не заговорил. Что-то в нём так, знаете, ёкнуло, вот чуть-чуть, казалось, немного ещё, потерпи, родимый, давай!..

А медведя тут парализовало. Кондратий его обнял. Карачун схватил.

Я сделал вывод, что излишнее внимание к тому, чей танец ты хочешь увидеть, вредно.

Когда игрушки простые, они калечат внутренний мир одного. А если игрушки сложные, измыслены техническим гением, то покалечить могут очень много людей. Даже годы спустя аукается эхо.

У знакомых моих рос некрупный сын, потом родилась ещё дочь. Родители были отличные, игрушек у детей было море. Особенно таких, знаете, на батарейках. Нажимаешь корове на пузо, корова поёт «Очи чёрные», тряся выменем и широко распахивая рот.

Она мне особо нравилась. Я и в гости приходил к знакомым, чтобы с коровой этой поиграть. До семи раз прослушивал и глупо хихикал. Хорошая была корова, весёлая, отзывчивая и такая сообразная во всём.

Дети подросли. Игрушки с подсевшими немного батарейками оттащили в гараж. Засунули в мешок, мешок повесили на крюк, поверх мешка со временем навесили брезентовый плащ.

Года два прошло.

Приехал тесть в гости. За каким-то лихом полез в гараж, старый алкоголик. И при свете фонарика начал в гараже шебуршиться гадюкой в камышах. Нашёл бутылку. Усугубил состояние. Пошёл нетвердо к выходу и покачнулся.

Всем телом въехал в мешок со старыми игрушками, укрытыми до времени брезентовым плащом.

Игрушки в мешке очень обрадовались, что за ними детство вернулось. И сразу стали петь, трясти своими пыльными немолодыми телами. В темноте мешка. А батарейки подсевшие. Поэтому вместо пения – низкий вой, вместо весёлого подёргивания лапами, головами и хвостами – старческое артритное шевеление.

Короче, тесть увидел, как ожил брезентовый плащ, и, колыхаясь, утробно воя, хочет тестя убить, не знаю, поработить, что там плащи из гаража со старыми алкоголиками делают? Игрушки про тестевы переживания не знали – они в мешке, им не видно, кого они там веселят. А тесть про игрушки был не в курсе, но был очень в курсе неврозов на почве регулярной интоксикации.

Не совпали тестя и игрушек из мешка колебания души. Игрушки радуются, что за ними пришли, вернулись за ними, скоро мы увидим свет, наддай, Патрикеевна, тряси выменем шибче, свобода! свобода скоро! мы любим и любимы! не подведи, Михеич, рви гармонь, косолапый! ещё немного! немного ещё!..

А тесть видит, что это за ним тоже пришли, что всё, амба, кончилась жизнь, прощайте, скалистые горы! отплавал своё, морячок (он механиком на сухогрузе работал), суши вёсла, корабли, покинувшие строй эскадры, считаются вышедшими из боя самовольно, бей морзянку, спасённых нет!.. А-А-А!

Тестя из гаража выманивали всем миром. Он пугливо отнекивался, и пришлось его выволакивать, всклоченного и неясно улыбающегося. С чуть ли не перекушенным фонариком в обеих руках.

Игрушки освободили, почистили, заменили батарейки, раздали в хорошие руки. Тестю тоже пришлось немного батарейки заменить. Он теперь аквариумист, стал строг, не шутит, на праздники к друзьям не ходит, купил «форд», сажает огурцы. Тёща не знает, как китайским игрушечникам в церкви молиться.

Отсюда выводы: трясти выменем и петь надо, даже если сидишь в мешке дикое количество времени. Детство может достать и через годы. Искусство исправляет нравы.

«Если бы мне дали книгу с таким автором на обложке, я бы сразу понял, что это мистификация. К чему Джон? Каким образом у этого Джона может быть фамилия Шемякин?! Нелепица какая-то. Если бы мне сказали, что в жилах автора причудливо смешалась бурная кровь камчадалов и шотландцев, уральских староверов, немцев и маньчжур, я бы утвердился во мнении, что это очевидный фейк.

Если бы я узнал, что автор, историк по образованию, учился также в духовной семинарии, зачем-то год ходил на танкере в Тихом океане, уверяя команду, что он первоклассный кок, работал приемщиком стеклотары, заместителем главы администрации города Самары, а в результате стал производителем систем очистки нефтепродуктов, торговцем виски и отцом многочисленного семейства, я бы сразу заявил, что столь зигзагообразной судьбы не бывает. А если даже и бывает, то за пределами больничных стен смотрится диковато.

Да и пусть. Короткие истории безумия обо мне самом и моем обширном семействе от этого хуже не станут. Даже напротив. Читайте их с чувством заслуженного превосходства – вас это чувство никогда не подводило, не подведет и теперь».

Джон Шемякин

Джон Шемякин – знаменитый российский блогер, на страницу которого в Фейсбуке подписано более 50 000 человек, тонкий и остроумный интеллектуал, автор восхитительных автобиографических баек, неизменно вызывающих фурор в Рунете и интенсивно расходящихся на афоризмы.

На нашем сайте вы можете скачать книгу "Дикий барин" Джон Шемякин бесплатно и без регистрации в формате fb2, rtf, epub, pdf, txt, читать книгу онлайн или купить книгу в интернет-магазине.

Проснулся в гостиничном номере…Под тему Мышиного короля из “Щелкунчика”, которой у нас обычно иллюстрируют новогоднее рождество, пробежался по номеру, чтобы, как Робинзон Крузо оценить место своего ближайшего заточения. В ванной сгрёб все флакончики и засунул за пояс одноразовые шлёпанцы. Взвесил на руках полотенца, прикидывая каким что вытирать? Не сходилось. Вот это – под ноги. Этим – обильное туловище своё, этим – руки, это – для головы, пусть! А это?

И то вон, не сказать, маленькое, им что обтирать или даже заматывать? Озарённый мрачной догадкой, приложил самое маленькое полотенчико, сравнивая, нервно дёрнул щекой, отбросил прочь. Может для лилипутов такие полотенца подкладывают в ванные? Для карликов-баянистов, играющих на баяне по-трое с использованием ног? Загадка. Потом спускал воду в унитазе. Из озорства. Хихикал. Потом, надел на голову шапочку и полез под душ. В душе семь рычагов и у каждого рычага до пяти положений.

Хлестал то кипяток, то ледяная вода. Кричал под дымящимися струями молоденьким подопытным шимпанзе, но экспериментов не прекратил и поочерёдно вывернул все вентили, перещёлкнул все рычажки и у душа что-то с хрустом провернул по ободку. Под кипятковыми струями,приплясывая и визжа, доказал превосходство своего разума и свёл сложный душ с ума. Душ стал выдавать пар в кабинке. Я думал, что такой специальный успокоительный газ, как в фильмах про Бонда. И косолапенько отбежал в дальний угол, прикрывая обожжённое лицо неопределённым ранее полотенцем. Но пар оказался обычным, не успокоительным, в влажным и тяжёлым. Неприятным. Перекрыл все клапаны и вентили. Постоял посреди ванного погрома. Потом спустил воду в унитазе ещё раз и вышел.

Изучил содержимое мини-бара. Ерундла какая-то.
Включил телевизор. Телевизор сразу предложил широчайшия ассортимент арабских телеканалов. На канале Мучеников во имя имама Али показали, как вешают мужика. Потом мои суданские любимцы порадовали музыкой. Пять мужиков в балахонах как у смерти терзали напольные скрипки и выли в разных тональностях. Шестой, тоже в балахоне, вышел и сел на ковёр чуть поодаль, помолчал, поднёс руки к ушам и присоединился к вою.

Я, прищёлкивая пальцами, покружился перед телевизором, ожидая прихода весёлого настроения. Потом отошёл к окну и посмотрел в него. За окном была грязновая зима и вороны, обнимающите друг друга крылами. За спиной наяривал сводный оркестр нильской филармонии. Переключил канал и попал в царство платного вещания. Анонсы вдохновляли. Яростно терзая пульт, нашёл своё любимое – про животных. На энималпланет, слава богу, показывали фильм прол помёт разных животных.

Вот слоновий – дымящейся и полезный. Вот очень интересный бегемот, который разбрызгивает свой помёт, привлекая внимание самочек. Я заинтересовался. Потом стали показывать энтузиастов-исследователей в жёлтых перчатках и я переключился.

Выворачивал карманы и тряс над кроватью брюками, пиджаком и даже шапкой. Запускал по локоть руку в карман кашемирового пальто. С головой погружался в бумажник. Не готовы мы к приключениям. А только к порокам готовы. Беглый осмотр содержимого карманов эту мысль прекрасно иллюстрирует. Мотков лески, крючков, увеличительных стёкол, топорика, треноги с котелком, фонарика – как не носил с собой, так и не ношу. Жизнь ничему не учит меня.

Пороки наполнили мои карманы малопригодными на одиноком острове вещами. С кем я буду веселиться на острове, что б сгодились три штуки в упаковке? Сам с собой? Ну, в этом смысле я себе доверяю.

Новости про мое заселение в мою же квартиру пока такие – сутки придётся проболтаться в отеле, прежде чем отворят мне мои волшебные двери. Буду обустраиваться в гостинице. Для начала закажу себе завтрак в номер и затаюсь, сверкая глазками-бусинками, в углу.
В комании подманенных на яблочко в платочке детей ходил в кинематограф. Зачарован прогрессом, ходил, разинув рот и направо, и налево. Дивилсся всему. Т.к. на руках оказались дети, которых пока не решаюсь продать на чужую сторонку в кабаре какое или в услужение пристроить, то пошли на мультипликационный фильм. Выбор пал на “Трёх юогатырей и Шамаханскую царицу”. Посмотрел весь фильм молча, внимательно. Встал и вышел. Лютое лесное чёрное скучное говно.

При Сталине всех создателей этого фильма ждало бы суровое и справедливое наказание. Мужчины, создатели этой русофобии, нервно рубили бы уголь на Воркуте. Причатные женщины шили бы парашюты или пели бы арии в оперных театрах Сусуманлага. Вернулись бы зато с золотыми зубами и в мехах.

Мультфильм не просто глупый, он ещё и двуличный до ужаса. Ну это как детям представление устроили, а чтобы взрослые не скучали, то мама с Дедом Морозом целоватьмся взасос начали по пьяной лавочке, прямо тут же, у праздничной ели.

Advertisements

Author Posted on Author Posted on Categories Tags ,


Во время давней археологической экспедиции жил в семье у староверов. В раскольничей деревне, на берегу могучей грязной реки.

Не в доме, понятное дело, а в сарае таком специальном. Я как в тот сарай зашёл, сразу понял – дело нечисто, явственно пахнет раскольничьим колдовством. Многие знают, что я из семьи потомственных православных степенников происхожу. Повадки врага знаю. По стенам сарая какие-то ветки, в углах гвозди. Если посчиать количество гвоздей будет, непременно, тринадцать.

Гвоздики, вбитые как-бы случайно, все новые. Первейший признак того, что ждали тебя тут. Средство от такого набёга есть, но оно неприятное. Своих кодунов раскольники называют шептуны и волховиты. Между первыми и вторыми есть серьёзная разница в подходах и непремиримость. Распознаются колдуны и подколдунки просто. Хромают они или палец есть кривой. Хромой хромого воспитывает. Явный признак.

Вот композитор Малер подражал походке своей мамы, привык – так и хромал потом всю жизнь, очень мамочку любил. Так это музыка- дело нехитрое, тем более в малеровом понимании. А сельское колдовство – вещь серьёзная. Например, колдун никогда не скажет “заклятье” или “морок”, а обязательно скажет “стих”. “Я счас вам стих почитаю”, “почитай стих нам” и пр. – верный признак того, что вы в логове у колдунов или в сельском клубе, в библиотеке.

Под портретом хищного Паустовского. Разница невелика, если честно. Вы теперь запросто сможете выявлять шептунов. Услышите слева от себя где негромко читаемого Бродского – смело тычьте в тот угол горящим поленом. И что, что музей?! Хуже не будет. Нет полена – связка ключей подойдёт. Услышали за спиной строки Пастернака, рифмы Гиппиус – немедленно перекатывайтесь через себя с подсечкой и выходом на болевой. Не надо смущаться, если завалите каку-то безобидную, с первого взгляда, старушку. Зло многолико.

Я в классификации хозяев был градской или недовярок. Т.е. недоверок. По классификации хозяев – злобное исчадия ада. Но некрупное. Такой, знаете, средних размеров гадкий таракан в чёрной лапе Вельзевула. Но в целом, относились неплохо. С кольями не гонялись, стекла в молоко не кидали. Непривычная для меня душевность.

Естественно, что как и полагается мелкому бесу начал строить куры хозяйской дочке. Девушка красы изумительной была. Нет, а что мне было ещё делать в деревне? После раскопок? Стоять лицом к забору и смотреть как растёт облепиха?

Дева та рассказала мне чудную сектанскую историю, про падшего ангела. Которая просится на страницы альбомов, длрузья.

А и бог-то послал ангела женщину одну умЕртвить. Приходит ангел к той женщине, а по ней трое дитять ползают по ней, больная она, плчут. Ангел думает-стоит: “Как же это будет? Ведь и детки тогда поимутся за мамкой!” И не стал мертвить женщину. Бог засердился, что он так сделал, и наказал его, на землю спустил. Говорит: “Сам теперь ходи по земле, страдай. И христианствуй на земле, пока не изомрёшь весь. И на земле будешь, покуда тебя ангелом не назовёт строгий до других человек. Назовёт строгий тебя ангелом, я тебя обратно возьму, в рай…”

Ангел стал человеком жить и так жил плохо, всё бедовал да маялся. Не было ему счастья никакого совсем. Пока его к господам не взяли фурманом служить. А господа те докторами работали – лечили людей и с того жили. И говорит ему доктор главный: “Ты вот как, сирой, что я тебе скажу, то ты и сполняй. Вот мы поедем к больному, мимо кабака с водками, там люди злы стоят – ты быстро едь. А как мимо школы поедем – там друзья мои, мне с ними говорить надо, так ты медленно едь!”

А ангел глупой кажился. Мимо кабака медленно едет, а мимо школы как припустит коней. Ну, доктор сердиться начал и говорит: “Почему ты такой непослушный? Я тебе сказал: как мимо кабака ехать – быстро, а как около школы -помаленьку” -“А вот, как мы ехали мимо кабака, там сидят два человека, и они набожные и такие разговоры вели духовные, что забавно было слушать. Я и ехал помаленьку. Амимо школы ехал, там злой учитель дитя бил, чертей славил, яи боялся, что они нам на шею заскочут…”

Тогда доктор сказал: “Так ведь ты ангел!” Фурман возьми и пропади. А доктор лечить совсем перестал и в город уехал, его видели потом некоторые”.

А потом у меня многие интересуются насчёт моего отношения к тому, к этому. Я из той деревни еле уехал. На кафедре еле признали. Из университета уволился, стати, вскоре. Стал тем, чем стал в итоге.

Чего-то в журнале “История упадка нравов” не хватает. Где-то происходит творческая недорботка.
Вчера утром хмурился и смотрел на выбрасываемые из дома харчи, оставшиеся после новогоднего, господи прости, суаре.

Всякий раз, готовясь к празднику, изображаешь из себы европейца. В ноябре, буквально, говоришь громко в людном месте: “милости прошу, милости прошу, всегда буду рад видеть в гостях у ели и угостить-с, чем бог послал -каждому-с по бутербродику с килечкой, бокал освежающего лимонада, яблочко…”

И веришь себе в эти минуты. Представляешь себе трезвые и чистые картины празднования. Вот гости синхронно опускают в стаканы с тёплым молоком сухие бисквиты и негромко объясняются в любви к мызЫке. Вот мы все сидим вокруг стола и играем в библейское лото, читая по памяти из Давида Псалмопевца места по цифрам, выпавшим на бочонках. А вот, подпрыгивая и хлопая в ладоши, слушаем мы, раскрасневшиеся, с блестящими глазами, поздравлние нашего грозного повелителя.

На практике же, на суровой практике, утром 4-го января, кутаясь в шубу, которую выворачивает метель, стоишь на крыльце,в нахлобученной шапке, вцепившись в перила и по-вольтеровски горько смотришь на растущую внизу груду несожранного, искромсанного, обгрызенного и прихотливо перемешенного. Специально что ли гости так забаляются? Зачем было это мясо: и то и особенно вон то, другое?!

Зачем гусей пять штук замучали в духовке? Торты эти…

Author Posted on Categories Tags ,

Утром объявил собравшимся за завтраком, что перепрофилировал наш центр пролетарских оргий в молочный санаторий. Цепко оглядывая собравшихся, потряс перед ними счётами и объявил сумму убытков от бесчинств и излишеств. Сумму несколько преувеличил для ровного счёта. “Друзья! Пора приходить ьв себя! Ещё не поздно” – вот так я сказал и ещё раз счётами потряс. Давайте, родные, стареть опрятно!

После завтрака был вынужден уехать в город. По возвращению понял, что санаторий открывать рано. На полдник, под беспощадный свет люстр, спускались гости бережно, держать за перила, друг друга, стены и портьеры. У меня, свежего, румяного, пахнущего морозцем человека лица друзей вызвали неприязнь. И я был готов даже высказаться в этом смысле. Но тут показались наши дамы. Одну-то я ещё утром углядел и замахнулся на неё табуретом, потому как не признал.

Эта меня не простила, смотрела на меня холодно и презрительно. Мой истошный крик “Старуха! Старуха за мно пришла! Свечей несите! Огня! Ещё огня!”, видно, забудет она не скоро. А не надо было ко мне без стука вваливаться под надуманным предлогом… Глядя на дам, встал из-за стола и вышел в кабинет, к сейфу. Порнял, что с таким женским состоянием праздник действительно надо заканчивать.

Не знаю, как в приличных домах, а у себя в хвойном лес я завёл порядок: приехали гости, объятья, улыбки. Поздоровались. Разговорились. То-сё. А через час я с ящиком захожу и с гостей ценности собираю. В основном, с женщин. Причина проста – нацепят на себя бриллианты, изумруды и жемчуга. А потом обязательно что-то потеряют во время чувственных плясок. И будет вой до неба, слёзы и крысиные взаимные подозрения. Я один такой новый год уже отпразновал. Забуде не скоро.

Тогда девушка Света приехала в какой-то проволочной шапке с висюльками по переферийному ободу. Вне больничных стен и не в ставке Батыя такой головной убор смотрится диковато. По мому разумению, такие волшебные шапки баба должна надевать, когда вызывает летучих обезьян у распахнутого окна. Или танцует фокстрот в Чикаго, накануне отмены Сухого закона. Идеально, конечно, эта шапка смотрелась бы на деве в гробу, под курганом. Ну, а молодая моя современница в такой шапке появляться среди живых людей не должна. Походила Света в этой прелести, поблестела висюльками, вызвала змеиное шуршание в сердцах остальных участниц необъявленной войны.

А потом застолье сменилось танцами, потом ещё одно застолье случилось, потом все кинулись в лес, потом из лесу, потом снеговики, потом баня и ныряния, потом всех сморил тяжёлый сон в серпантине. Проснувшись и сухо сглотнув, волшебной короны своей Света не обнаружила. Я прибежал на крики и рукой закрыл свои глаза. В угаре свирепых поиков Света не успела побеспокоиться найти остальные свои пропажи. А поверьте, они были! Поэтому я кинулся и довольно быстро отыскал сначала светины трусы.

В остальных спальнях нашли остальные кружевные предметы. Маршрут отхода к окончательному сну у Светы был, на мой вкус, несколько причудлив, если не сказать более выразительно, но кому я могу быть судьёй? Нашли почти всё, но не нашли короны. Это были чудесные посленовогодние сутки. Вой, плач, звонки по телефону, проклятья, обвинения в краже, призывы каки-то мутных друзей-мусоров на помощь, беготня, визги.

Всё это Света проделывал неутомимо. При этом ещё и пила с двух рук, чтобы успокоить нервную систему. Я сначала как-то пытался соответствовать, а потом устал. Перестал бродить за ней и успокаивать. Да и Света тоже притомилась к ночи. Оглядев разворошенное поисками родовое гнездо своё, вышел я во двор. И увидел снеговика. В снеговик было вбито несколько (три) моркови.

Одна символизировала нос. А две остальные подчёркивали открытость снеговика всем видам удовольствий. Вот на третьей моркови, наиболее, я считаю, возмутительной, и болталась эта грёбаная светина тиара. А возле неё прыгали две весёлые вороны.

С той поры отбираю у гостей всё ценное, а потом возвращаю, конечно, тем, кто вспомнит.
В каком кулаке, спрашиваю. Шутка. Просто вываливаю на стол – нате! забирайте, мне лишнего не надо. На свежего человека эта сцена может произвести неправильное впечатление, но таких у меня в гостях не бывает.

Проводил наиболее стойких товарищей, уминая их в салон автомобиля ногами. Проверяя багажник, чуть было не был сам увезён и проехал в развевающемся халате метров сорок, держась руками за бампер. Тормозил ногами и разинутым ртом, которым собрал богатую жатву из несвежего снега с казахской, как выяснилось, суховейной пылью. Не могу сказать, что мне понравилось, но радует то, что руки мои по-прежнем крепки.

Потом прошёлся, вздыхая и отплёвываясь песком, по помещениям.
Сел у раскрытого рояля и задумался, подперев выразительную голову свою кулаками, по прежнему сжатыми по толщине бампера.

Author Posted on Categories Tags ,

Ещё перед тем обжигающим моментом торжества, когда я в распахнутой белой шубе на голое тело и в высоких лаковых сапогах на платформе, начал кружиться притаптывая левой ногой и поводя плечами, обратил внимание на то, что половина собравшихся яростно отправляет кому-то смс-сообщения. А эти “кому-то” тоже, видно, сидят за столами, но отвечают регулярно. У всех такая насыщенная жизнь, что даже на степеннное боярское величальное застолье времени нет. Раньше всё было как-то иначе. Без вот этого телеграфирования.

Раньше, если уж в промежутке между блюдами захтелось тебе эдакого, знаете, общения, то, поглаживая бороду, выбирая из неё гусиные ошмётки и давленную бруснику, поманишь взглядом кого из расторопных и басовито эдак: “Прохор, ну, ты там распорядись, значит, чтоб поприличней…” И вот уже Прохор вталкивает в жарко топленную горницу какого ни есть собеседника с вываливающимся чемоданом подмышкой. Усаживают его напротив тебя, чуть поддавливая на плечи, несут ему на едином блюде, что собрать смогли второпях: поросёнка холодного, пирога с грибами, квашенины хрусткой, лебяжий полоток под луковым томлёным взваром на сливках, пряника аржаного с патокой, полоску арбузовую. Сам, не чинясь, нальёшь в стакан отогревающемуся из гранной хрустальной бутыли перегонного вина.

“Давай, гостюшка, исповедай нам про диковины какие, что где видел, пока ваш литерный мы в степи не встретили-остановили, как жить дальше думаешь?”

Тут и остальные сотрапезники подтягиватся начинают. Тоже им любопытсвенно. Тоже хочут время провесть с душевной пользой, пока состав на путях выгорает да разбеглых по сугробам долавливают в лесополосе, да пока казённого казначея досками деловито давят и пятки ему подщетинивают.

Так за неспешными распросами ночь новогодняя и пролетает. Один то расскажет, другой же – иное. Тут тебе и про электричество, и про кораблекрушения и про про графинь, и про что хошь. Кто и споёт, кто и попляшет.

Так как-то на душе радостно и светло от всего этого. Дослушаешь про разлучённых детей американского маркиза – Жози и Джеймса, встанешь, вытирая слёзы, губу покусывая, оботрёшь на крыльце лицо снежком обмятым, гарью припорошенным, да прямо так, с красными глазами, но белою душой, сядешь в розвальни. “Прощевайте, люди добренькие! Лихом мя не поминайте, християне столичные!” Да сапогом в спину возчику – гони, родной, дави, за всё плачу! Пока со станции выезжаешь, всё рукой машешь оставшися. Кто из сарая на карачках выползает, придерживая руками что бог послал, кто на заборе повис в вывороченной женской шубе с перелиной и стеклярусом, кто к колодезному вороту привязан, льдом на башке искрится в рассветной синеве…

Но рады все, живы! Вон уже валенки чужие примеряют, хвастаются часами или муфтой новой. Всех трясёт, конечно, но это озноб не смертельный. Потому как жизнь – она всё превозмогает и на пепелище возродиться наровит. “Скоро, ох, вернусь! Смотрите тут у меня!”, – прокричишь весело. А тебе в ответ хриплый вой “агаа, да, понятное дело!” И звонарь на колокольне ногами в колоколе качает – бом, бом! Вот он – настоящий Новый год. А не когда мандарины и пьяные карлики на ходулях.

Теперь, конечно, всё не то. Химия какая-то. Нет естественности. Сидим в заведении в односложным названием, выбритые, загорелые, невесёлые люди.

Author Posted on Categories Tags ,

Иногда некоторые люди делают незнакомцам всяческие подарки. Бродят весёлые и шальные по улицам, суют оробевшим встречным сюрпризы, кричат: “С новым годом! С новым счастьем!” Обычно так делали командировочные газовики в районе гостиницы “Россия” до 1987 года, примерно.

А есть люди, которые немногословно вывешивали поздравительные газеты в подъездах кооперативных домов в районе улицы Усиевича. В этих газетах были фотографические монтажи с ракетами и нотами. Были там ещё стихи. Жители кооперативных домов, дожидясь третий год решения своего вопроса и вылета в Вену, очень, конечно, ждали этих стихов.

Вот и любимый мой писатель В. Березин порадовал читателей своего журнала рассказом про Деда Мороза. Огромное количество людей завидует писателю В.Березину. Он один владеет таинственным искусством игры бровями в тексте. Порой у меня складывается ощущение, что писатель В.Березин пишет свои рассказы умершим членам Политбюро.

Так и видится эта картина: писатель В.Березин сворачивает рассказ в трубку и отправдяет его куда-то в серую стену пневмопочтой, которая всасывает с некоторой жадностью березинский текст и с невесёлым чмоканьем отправляет его в склеп, в мумицированные руки прежних великих владык, сидящих в пыльных бордовых креслах у платиковых столов с кнопками и тугими тумблерами.

Так вот сегодня я умудрился прочесть в тесте писателя В.Березина такие строки:
—————————-
За стойкой, под портретом Деда Мороза в дубовой раме, стрекотал факс. Бумага ползла по ковролину, складываясь причудливыми кольцами.
—————————-

Многие люди обладают удивительным качеством. Пишут про обыденные, вполне приземлённые вещи (семья, пищеварение, работа, соседи, здоровье, родственники) с такой искренностью, с такой страстью, что хочется бежать прочь. Не покидает впечатление, что всю эту бурю переживаний человек не печатает на компьютере в тепле и сытости, а морзянкой выстукивает обгоревшей головой о закопчённую сталь бункера под сипение горящей системы фильтрации.

У меня есть немало драматически одарённых знакомых, которые живут в таком режиме годами целыми семьями и поколениями. Утром встали, перекатываясь и качая маятник, выбежали из своих укрытий и тут же начинается страшная трагедь. Голоса звенят, общая вибрация такая, что бабушка, сипло воя, сидит на комоде с двумя чешскими вазами в руках, а по полу катаются домочадцы, пытаясь дотянуться пальцами до глаз собеседника. Решается вопрос: кто будет яичницу, а кто хочет омлет…

Завидую. У меня как-то не получается, чтобы на всю катушку. Не получается смешать чувство собственного достоинства и ненависть к семье. А без этого смешения всё, понятно, насмарку.

Акияма (член нижней палаты японского паламента) был в 1904 году арестован токийской полицией по подозрению в государственной измене и посажен в тюрьму. Акияма публично выдал планы японского генрального штаба по отвоеванию “всего Тихоокеанского побережья России”. Вышел в эфир, практически, открытым текстом.

Степень готовности Японии к войне с Россией удачно иллюстрирует список токийских учебных заведений, составленный Акиямой, в которых углублённо изучался русский язык.
1. Токийская школа русского языка.
2. Токийское высшее училище иностранных языков. Кафедрой русского языка заведовал бывший офицер военно-морского флота России Смысловский.
3. Академия генерального штаба.
4. Токийский юридический институт.
5. 1 токийское училище для мальчиков.
6. 2 токийское училище для мальчиков.
7. Около десятка религиозных православных школ.

И это только в столице.

Поэтому не очень удивительно, что во время осады Порт-Артура из японских траншей и галерей на чистом русском языке раздавались вопросы о здоровье и добрые пожелания. Обычно после таких вопросов и пожеланий, убедившись, что русские солдатики там есть, японцы пускали в туннели “серные дымы”.

А что это за ересь такая, социальный капитал какой-то?! Я ничего не заказывал! И почему социальный капитал (мой! мой! капитал!!!) колеблется в размерах. Уж не растрачиваю ли я этот социальный капитал? Уж не пользуется ли кто моей добротой?

Джон Александрович Шемякин

Дикий барин в диком поле

© Д. Шемякин, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Житейския истории

Носился на лыжах, собирая на склонах кровавую жатву.

Мне бы санки шипастые, меж шипов проволочка чтоб стальная, булатные полозья в хищном узоре, а спереди саночек-разрезалочек рогатый череп пусть скалится на трезубце. В руку бы мне косу, в другую же кистенёк. Я бы тогда человек на пять больше уделал на спуске.

А раньше я на лыжах ходить, спускаться, бегать и пр. не любил. Мне государство выдавало лыжи бесплатно. В моём лесостепном историческом техникуме, например. Исторический техникум надеялся, что лыжные кроссы укрепят мою мужественность, подготовят меня к защите родного края или, напротив, защите трудящихся края чужого.

В школе наш класс учили бросаться в самоубийственные штыковые атаки, метать гранаты, отличать по запаху отравляющие газы, по цвету-яркости – атомный взрыв от водородного, по звуку – работу танковых моторов «Леопарда» от «Т-60».

Во дворе нас учили допрашивать, вешать и расстреливать пленных. На улицах – диагностировать переломы и вправлять выбитые челюсти. Дома – копить сухари, крупы, спирт, лекарства, сахар. В очередях приучали к терпению у комендатур и пунктов эвакуации. В гостях – нажираться на грядущую зимовку, сгребая недоеденное в карманы и шапки. В кино и банях случались облавы. В театре «Оптимистическая трагедия», а там – «кто ещё хочет попробовать комиссарского тела?», анархист Сиплый и не то чтобы хеппи-энд.

А тут ещё и лыжные кроссы!

Я считал, что вполне уже годен к нестроевой службе при обозе наступающих на развалины Парижа краснознамённых гусеничных армад. Учил языки, хотел в трофейную команду. На лыжах не хотел, а это оценки, выговоры и презрение сизоносого доцента кафедры физвоспитания.

Поэтому я что? Поэтому я лыжи ломал. Ломал я их в лесу, наедине с природой, колошматя по пню.

Три раза государство выдавало мне лыжи с ещё теплыми от чужих ног ботинками. Что тоже являлось своего рода подготовкой к грядущему неизбежному. И все три раза я случайно ломал лыжи о пень.

А на четвёртый раз за мной, используя мою невнимательность, доверчивость к лесу и, прямо скажем, надвигающуюся слепоту, заскользил следить сизоносый физкультурник. Наш, как я его называл, педагог.

И вот зима. Лютая. Я стою перед деревом. Пня не вижу – он весь окончательно в снегу затаился. Поэтому ёлка. Пушистая, красивая, накинувшая на себя белоснежную шубку, немолодая, но стройная. Свежая. И вот я хреначу лыжей по упругим её ветвям. А ёлка-озорница играет со мной, кокетничает. Пружинит, сволочь. Не ломается лыжа.

Надо мной вороньё кружит. Я красный весь, колочу лыжей злобно, хаотично, от меня пар. Я как мужик-середняк, вернувшийся из недоброго города в свою голодную деревню. Злость, тоска и позёмка. Только вороны радуют, орут и машут крыльями. Короче, новый год в колонии усиленного режима, добавленный администрацией колонии к предыдущему сроку.

– И что это мы тут делаем? – слышу вкрадчивый вопрос.

Не оборачиваясь, выпустил лыжу из рук, молча и не мигая обтёр лицо снегом.

«Буду валить физкультурника, – решил, – потом грех замолю, а лес не выдаст, схоронит нашу маленькую педагогическую тайну. К весне ближе я уже буду в Ашхабаде, на стройке, звать меня будут Фирдуз, там граница, копыта, Тегеран, Персидский залив, смена документов и танкер. Поножовщина в трюме с носатыми греками. Далее карьера миллионера-судовладельца, белый смокинг, оперная певица в любовницах, бриллиант в зубе у собаки, яхта из палисандра, опиум, таинственное убийство певицы, собачий зуб с бриллиантом в кармане, Монако, казино, проигрыш, револьвер, осечка, выигрыш, возвращение на родину в костюме образованного раджи. Всё стройно, чётко просчитано, план прекрасен!»

Оборачиваюсь к доценту. А он своей судьбы не знает, думает, что его синий тренировочный костюм с надписью «Спортобщество «Пищевик» 1980» спасёт, обеспечит ему легкое вознесение.

Но глаза-то у него есть. Поэтому он на три шага от меня сразу отошёл. От меня же пар валит, я красный, на щетине снег тает, и запах от ботинок с чужих ног тоже, знаете, не обнадёживает.

– Что я тут делаю? – тихо спрашиваю у отступающего физкультурника. И сразу в крик, тут важно дать мгновенный переход, секундный переход фазы торможения в фазу обострения болезни мозга. – Вы! ВЫ, Сергей Сергеевич! Только! Посмотрите! Ворона на верхушке! Терзает! Терзает!.. – тут пауза, резкое понижение тона, растерянность, боль и на выдохе безнадёжно: – Бельчонка…

– Шемякин, вы идиот?

– Я идиот.

– Отдайте лыжи. Я поставлю вам зачёт. Никому ничего не рассказывайте.

Комсомольские взносы

Однажды, очень и очень давно, декан изловил меня в момент моего возрождения из пепла.

В пепел я превратился, проводив своего друга Серёжу Н-ва в армию.

Рассказывал уже эту бесстыдную историю, прекрасно характеризующую моё разрушительное влияние на все стороны жизни людей, окружающих меня.

Вкратце напомню. Мы с Серёжей жили в одной общежитской комнате. И символизировали собой два полюса одного холодильника «Полюс».

Папа у Серёжи работал директором крупного свинокомплекса. А я жил сам по себе на гречневых и гороховых концентратах.

Завтракал Серёжа двумя ломтями свинятины, которые из-за знания общежитских нравов жарил тут же, у нас в комнате, деликатно задёрнув от меня занавеску. Обедал Серёжа тоже чем-то очень диетическим на основе смальца и копчёностей, ужин я обычно не наблюдал, потому как горбатым шакалёнком бегал по коридорам общежития нумер два, обезумев от гастрономических кошмаров.

В нашей комнате пропахло сытой едой всё: Серёжа, его вещи, мои вещи, подушки, одеяла, учебники, я жратвой тоже пропах насквозь. Омерзительная привычка нюхать пальцы, галлюцинации, бред стали моими постоянными спутниками.

Холодильник свой Серёжа запирал на изящную цепочку с замком, которые ему привезла из свинокомплекса мама. Она при этом привезла ещё пять кило копчёного сала и две банки маринованных с перцем пятачков. Думаю, что в детстве у Серёжи были забавные игрушки, а его детская была красиво убрана поросячьими головками и гирляндами сосисок над кроваткой в форме свинки из натуральной кожи.

Серёжа очень любил эти маринованные пятачки и, похрустывая, закусывал ими водочку, которая, понятное дело, при такой диете его не губила, а делала всё краше и краше. Человек на моих глазах наливался телесной красотой не по дням, а по часам.

Стали приходить к нам повестки из военкоматов. Родина настойчиво звала нас к себе в армию, гостеприимно указывая номер статьи Конституции.

Серёже повестка всё никак не приходила и не приходила. На проводах в рекруты какого-то очередного счастливца Серёжа сказал, что служить вообще не собирается. Сказал негромко, времена были ещё прилично социалистические. Но в глазах у Серёжи стояло безмятежным синим озером понимание жизни.

В ту же ночь я сел за письменный стол, взял пропахшую свининой бумагу, липкую ручку и написал между жирными разводами письмо в «Красную звезду». От имени Серёжи Н-ва. В письме говорилось, в частности, что дед-балтиец и отец-тихоокеанец Сергея с осуждением смотрят на него, до сих пор не служившего, а военком района подполковник Б. Гусев под надуманными предлогами отказывает Сергею в его праве защищать нашу страну. «Под надуманными предлогами» я подчеркнул два раза. Письмо завершалось просьбой направить Серёжу служить на флот, желательно на атомную подводную лодку. Подписал просто: Сергей Н-в. И утречком опустил в почтовый ящик.

Я сам не ожидал, что это письмо опубликуют в «Красной звезде» в рубрике «Навстречу съезду ВЛКСМ».

За Серёжей пришли прямо в лекционный зал. Пришёл сам подполковник Б. Гусев и два капитана.

С большим и понятным волнением я читал письма, которые мне писал друг Серёжа из Североморска. В этих письмах было всё. В тех местах, где описывалась моя судьба в инвалидном кресле на вокзале, я всегда прерывал чтение и замирал.

Через полгода я привык к этим письмам, перестал их хранить у сердца и начал усиленно отжиматься от пола и бегать в загородном парке. Записался в секцию гиревого спорта.

Вот при возвращении с тренировки, на которой я много плакал и просился домой (тм), меня и подловил наш добрый король Дагоберт. Декан наш замечательный. Который меня, в принципе, помнил, как-то распознавал на визуальном уровне, но имени моего запоминать не хотел.

Декан схватил меня за руки и взволнованно произнёс:

– Джеймс! У нас на факультете произошла беда!

Если бы передо мной не стояла самая главная беда на факультете, если бы она не так крепко держала меня за руки, то, возможно, я и не стал бы впоследствии тем, кем стал. А просто вырвался бы и убежал.

Но что-то меня остановило, и две беды факультета разговорились.

– Понимаешь, Джим, – сказал мне декан, – у нашего факультета огромная задолженность по членским взносам. Мы много должны комитету комсомола университета. Студенты не платят свои взносы, понимаешь?! И поэтому образовалась задолженность. Комитету комсомола университета. Студенты не хотят платить, и задолженность получилась, понимаешь, да?!

В библиотеке моей на верхних полках в прихотливых позах стоят фарфоровые фигурки дель арте.

Они мне достались по наследству. Я рассчитывал получить в наследство дом на берегу. Но выдали только коллекцию фарфора.

Я попросил выдать мне всё же дом. Но когда пришли забирать фарфор, я согласился на фарфор.

Постепенно привык к нему. Особенно к фигуркам этим. Смотришь на них и вспоминаешь, что мир полон чужой жадностью.

И не одной! Чужие жадности охотятся за моей маленькой круглоглазой жадностью. Она у меня трогательная, беззащитная. Как зайчонок какой. А у других жадности – ого! Размером с плотоядную лошадь, с полярного медведя, доедающего Санта-Клауса. Зубищи!

Чужие жадности не дают жизни моей крошечной жадности. Они преследуют её и терзают. Это ужасно. Ужасно.

Я вот думаю устроить фотосессию. Мои личные грехи в интерьере. Симпатичное Чревоугодие сидит с аккуратной Похотью в гостях у доброй Лени. Потрескивают дрова в чистеньком камине. Чай. Монокли. Умное Уныние играет с прекрасным Гневом в шахматы. Смотрят друг на друга ласково. Тщеславие протирает тарелки. Зависть разносит печенье. Чашки. Молочники со сливками.

А в заиндевевшие окна на это Рождество смотрят перекошенными злобными рожами пять моих забытых в овраге добродетелей. Сердечность тянет из валенка финкарь:

– Погреемся тута… Ничё… Целомудрие! Или как тебя там?! Обойди дом сзади! И Кротость прихвати, как огонь зачнётся – первыми ринетесь! Щедрость растолкайте, на ней вывозить будем кое-что кусками на выбор!

Инкубатор

Раньше я был нормальным. А теперь – нет.

Мозг постепенно порабощает моё жаркое ладное тело. Вероятно, это старость.

Раньше мой мозг был маленьким и робким, не встревал в принятие важнейших решений. Как и у любого мужика, мозг мой был досадной нагрузкой на органы репродукции. И спирт помогал нагрузку мозговую на органы репродукции снизить до нормального уровня «выкл.».

А теперь мозг как-то осмелел, смотрю. Диктует условия, выявляет логику происходящего.

Страшно. Чувствуешь себя мозговым инкубатором вроде гражданки Рипли.

Катастрофа

Как всем прекрасно известно, работаю я с восьми лет. Как женился.

Меня сразу погнали взашей из второго класса, и я был вынужден пойти работать в ближайшие каменоломни.

Потом был танкер. Списан. Сучкоруб. Леспромхоз. Потом я мыл золото на драге. Сидел. Академия наук.

Потом мне исполнилось десять. У меня уже дети, я пошёл в бизнес. Начал очень удачно. Биржа, опционы, залоги, кредиты на системе, снова биржа, успех за успехом. Через три года успехов в бизнесе и коррупционных скандалов с генеральным прокурором, слава богу, нашёл на улице триста рублей и купил себе первые в жизни штаны. Ношу не снимая до сих пор.

А дальше уже по накатанной всё. Тридцать лет – лейтенант! Сорок лет – старший лейтенант! Сорок пять лет – младший лейтенант! Азартная попытка государственной измены. Сразу капитана дали. Вставили зубы. Запись в личном деле: «склонен к карьеризму, завистлив, седобород, не спит годами, отлично смотрится в чёрном».

Теперь сторожу склады. Семья счастлива. Смотрю на прохожих дерзко.

И всю жизнь меня окружают алярмисты всякие, катастрофисты и свидетели Армагеддона. Они рассказывают мне про то, как все будет ужасно. А я ещё из себя всю пыль каменоломни не выдохнул. Но слушаю их, румяных. Про грядущий кошмар.

Совещание сегодня было посвящено неизбежному и кошмарному концу ужаса катастрофического апокалипсиса последних дней гибели обречённого светопреставления.

Нынешние алярмисты – они как и прежние алярмисты. Но, конечно, гораздо более готовые, умелые и решительные. Знают решительно всё. Не подохнут, как прежние, из-за подмёрзшей картошки и драки над ней.

Один купил дизель. Вторая качается в спортивном зале для Армагеддона. Третий хочет спасти свою маму. Зачем? Что она такого должна увидеть радостного, чтобы для этого её ещё и спасать из радиации? Всадников четырёх? Горящие крылья ангелов? Дождь из серы над озером из лавы? Летящего в небе мэра Москвы с черепом лося на голове?..

Эти люди, кстати, имеют прямой доступ ко мне. И прекрасные работники. Вносят бумаги, выносят мозг, вносят бумаги. Хорошие. Но вот что у людей за стратегия такая в головах?

Я послушал всех и приказал учения провести. В ближайшие выходные. Я в кино не хожу, так хоть так. Я хочу посмотреть, как люди будут менять меж собой обезболивающее и алкоголь на алкоголь и обезболивающее. Как спасут маму. Как качающаяся для Армагеддона впервые, кусая губы и краснея, наденет на своё мускулистое – кружевное, чтобы раздобыть пол-литра керосина, несмело предлагая себя у дюралевых ангаров.

Про керосин, кстати, все забыли! Все! Кроме меня. Ибо я мудр. И пол-литра керосина приготовил, Катя!

И хлебца с солью для коня белого.

Манифест

Манифестом моего отношения к миру является следующее.

Кто-то говорит мне: я видел вчера Богородицу в своей тарелке со щами. И я думаю: какая странная тарелка. Я не думаю: какой странный человек. И не думаю: что забыла Богородица в тарелке у этого человека? Я просто думаю: странная тарелка. Вот и весь манифест моего отношения к миру. Которое я считаю единственно верным, конечно.

Манифестом моего отношения к политике служит соображение, что человек теряет возможность стать мэром Краснодара, выучив латынь.

Манифестом моего отношения к семье является мой семейный альбом с фотографиями. Кто-то испытывает гордость за прошлое своей семьи. Камергеры сплошь. Защитники. Командиры линейных крейсеров. Я, разглядывая фотографии предков, остро горжусь сегодняшним днём своей семьи. Спим в тепле, едим горячее по разрешённым дням.

Манифестом моего отношения к будущему служит проект моего надгробия. На надгробии я размещу загадку и гарантию выплаты в случае отгадки. Это обеспечит моему надгробию интересную судьбу, постоянный приток людей и, надеюсь, блокбастер по итогу.

Манифестом моего отношения к образованию служит призыв: верните в школы логику, риторику и как можно больше физкультуры.

Мангифестом моего отношения к воспитанию является лозунг: «Награда только для победителей!» Меня так воспитывали, наград вообще не получал никогда. Радовался солнечному зайчику.

Мама поцеловала один раз. Мне было пять лет. Был праздник. И мама перепутала меня с моей сестрой.

В детском саду скандировал истины простые и великие: хлеб – хозяину, мясо – Господу! Жизнь была понятна и хороша: тощих жалели, волосатых стригли, бездельников наказывали. С уроков отпускали только на казни государственных преступников.

Теперь же, смотрю, награды полагаются всем! Чуть ли не «за участие».

До добра не доведёт поощрение просто участия.

Реальность как-то настораживает. Мелочность детенышей возмущает. Чувствуешь себя питекантропом в аэропорту. Голый, дикий, злобный. Бежишь на полусогнутых. Понятно, что без билета не пустят в бизнес-класс. Придется в экономе лететь, выкусывая блох. Жизнь свистит мимо.

Какой смысл в детском конкурсе, если проигравших не волокут за ноги на расправу? В чем тогда смысл победы?!

Коротко обо всём

Немногие знают, что я:

а) Работал год коком на танкере в Тихом океане.

б) Шесть месяцев носил имя Евгений.

в) Был импрессарио у колдуньи Любы.

г) Играл на сцене адмирала Нахимова.

д) Учился в духовной семинарии.

е) Трудился в 93-м заместителем руководителя аппарата Демократической партии России.

ж) Публиковал в журнале «Пионер» стихи про любовь.